Тургенев и Толстой, Великий роман Толстого
Тени сомнений сгущались с каждым годом. Безрадостное умонастроение Толстого с особой искренней силой выражалось в письмах к А. А. Толстой. Возникает мысль, что жизнь бессмысленна, сушит сердце и делает его холодным и непроницаемым для чувства любви, хотя он в этот период первого кризиса и готов «тянуть лямку жизни». Еще нет мысли о самоубийстве. Он страдает больше оттого, что не способен к любви. «Как ни смотришь па себя — все мечтательный эгоист, который и не может быть ничем другим, — объясняет он А. А. Толстой 24 марта 1858 г. — Где ее взять — любви и самопожертвования, когда нет в душе ничего, кроме себялюбия и гордости? Как ни подделывайся под самоотвержение, все та же холодность и расчет на дне» (60, 257). В дневниковой записи от 15 сентября 1858 г. мы читаем: «Я страшно постарел, устал жить в это лето. Часто с ужасом случается мне спрашивать себя: что я люблю? Ничего. Положительно ничего» (48, 17). 9 мая 1859 г. запись: «Сердце мое так молчит нынешний год на все. Даже грусти нет. Одна потребность работать и забывать—что? Забывать, что живу» (48, 21). 3 мая 1859 г. он пишет А. А. Толстой: «Мне так прустно теперь в деревне. Такой холод и сухость в душе, что страшно. Жить незачем. Вчера мне пришли эти мысли с такой силой, что я стал спрашивать себя хорошенько: кому я делаю добро? Кого люблю?— Никого. И грусти даже, и слез над самим собой нет. И раскаянье холодное...», «но сердце молчит, а нарочно делать добро стыдно» (60, 294). Весна 1859 г. омрачена сомнениями, и потому сердце его «сохнет, деревенеет, сжимается»,, и он томится г, бездействии. Тому же адресату он сообщает 11 мая: «Сердце, кажется, высохло, и я примирился с мыслью носить костяшку в левой стороне, и ничего» (60, 297).
Весна 1859 г. отмечена настроением тоски, сухости, черствости и равнодушия. Только с А. А. Толстой он находил духовные контакты и в письмах к ней выход своему наболевшему чувству. 15 письме от 3 мая он говорит о религии: «...без нее мое сердце сохнет с каждым годом...» (60, 294). Только религиозное объяснение жизни могло удовлетворить и успокоить Толстого. Сомнение перерастает в полное неверие, лишающее писателя сердечности и чувства жизни.