Тургенев и Толстой, Личная жизнь Тургенева
Тургенев и Толстой в момент парижского свидания делали взаимные попытки сблизиться, но скоро поняли, что дружба «в руссовском смысле» для них невозможна. Тургенев скоро с этим примирился. Но Толстой сохранил глубокую неудовлетворенность своими отношениями с Тургеневым, осуждал его за холодность, за неспособность к дружеской любви.
Дневниковые записи Толстого парижского периода отражают все колебания и оттенки его отношений с Тургеневым: «Сидел с Тургеневым часа три приятно», «С Тургеневым ходил, тяжел и скучен» (47, 115). Перед отъездом из Парижа Толстой признался в дневнике: «Я его очень люблю. Он сделал и делает из меня другого человека» (47, 122). История встреч в Париже завершается таким дневниковым признанием: «...зашел Тургенев, как будто виноватый; что делать, я уважаю, ценю, пожалуй, люблю его, но симпатии к нему нету, и это взаимно» (47, 119). Антагонизм натур и воззрений раздражал Толстого, и он решил: «Довольно я отдал дань его заслугам и забегал со всех сторон, чтобы сойтись с ним, невозможно» (47, 118).
Несовместимость с Толстым Тургенев еще острее пережил в момент парижского свидания. «С Толстым я все-таки не могу сойтись окончательно: слишком мы врозь глядим», — сказал он в письме Колбасииу 20 марта 1857 г. (П., III, 108). «Нет! — писал Тургенев Анненкову 9 марта того же года из Парижа. — Несмотря на все мои старанья, сердечно сблизиться с Толстым я не могу. Он слишком иначе построен, чем я. Все, что я люблю, он не любит — и наоборот. Мне с ним неловко — и ему также, вероятно, со мною. В нем нет, с одной стороны, спокойствия — ас другой, нет кипения молодости — и выходит — ^ие ]е пе за13 раз ой 1е ргепаге. Но из него выйдет человек замечательный — и я первый буду любоваться и рукоплескать — издали» (П., III, ПО). Он называет Толстого «странным человеком» в апрельском письме к Анненкову из Парижа: «Смесь поэта, кальвиниста, фанатика, барича — что-то напоминающее Руссо, но честнее Руссо — высоконравственное и в то же время несимпатическое существо» (П., III, 117). Но при всех колебаниях в личных отношениях с Толстым, при всем психологическом контрасте, Тургенев не сомневался в необыкновенной силе Толстого-художника, в самобытности его таланта: «...Это, говоря по совести, единственная надежда нашей литературы»,— сказал он Боткину в письме от 17 февраля 1857 г. (П., III, 91). Тургенев продолжал внимательно следить за идейно-художественным развитием Толстого и радовался его постепенному высвобождению из плена ложных теорий. «Толстой здесь, — писал он в февральском письме Я. П. Полонскому.