Тургенев и Толстой, Дневниковые записи
К этической теме Тургенев обратился в самом начале своей литературной деятельности, еще в период 40-х годов. В духе Белинского и Герцена он выступил противником той морали отречения, которую пропагандировали славянофилы. Представляя человеческую личность трагически раздвоенной, ареной борьбы двух противоположных начал — божеского и дьявольского, они полагали нравственную задачу человека в смиренном подавлении личных эгоистических влечений. Тургенев же не мог признать нравственно порочным естественное, эгоистическое начало в человеке и со всей решительностью отстаивал чувство личности. «...Я предпочитаю Прометея, предпочитаю Сатану, тип возмущения п индивидуальности. Какой бы я ни был атом, я сам себе владыка», — заявил Тургенев в одном из писем к Полине Виардо. Утверждая нравственное достоинство личности, Тургенев не мог принять «это отрицание всего, что составляет достоинство человека перед божественною волею». Отрицая религиозное познание истины, Тургенев хотел постичь ее путем разума: «...я хочу истины, а не спасения; я чаю ее от своего ума, а не от благодати» (П., I, 449). Десятилетия спустя Тургенев вновь признавался, что он «не христианин» и ко всему сверхъестественному относится равнодушно.
Отметив в русском крестьянине сознание своего нравственного достоинства, Тургенев тем разошелся со славянофилами, считавшими отличительной чертой русского народного характера покорность, религиозную созерцательность. В русском народе пробуждалось чувство личности, и в этом Тургенев увидел его внутреннее величие. Калиныч «услуживал без раболепства». Хорь, «казалось, чувствовал свое достоинство, говорил и двигался медленно, изредка посмеивался из-под длинных своих усов». Белинский высоко ценил Тургенева за умение «зайти к народу с такой стороны, с какой до него к нему никто еще не заходил» (X, 346), т. е. за показ народного самосознания. Тургенев перекликался с Белинским, утверждавшим, что России «нужны не проповеди (довольно она слышала их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе» (X, 213).
В конце 40-х и 50-х годах Тургенев выступил с обличением внутренней духовной недостаточности дворянской интеллигенции, индивидуалистически настроенной, лишенной чувства родины («Дневник лишнего человека», «Затишье», «Переписка», «Два приятеля»). Но, критикуя «лишнего человека» за эгоистическую настроенность, Тургенев не имел ничего общего со славянофилами, которые тоже осуждали индивидуалистическое переживание жизни — но с позиции христианской морали самоотвержения.